Войти
Русь. История России. Современная Россия
  • Что изучает социальная психология
  • Океан – наше будущее Роль Мирового океана в жизни Земли
  • Ковер из Байё — какие фильмы смотрели в Средние века
  • Библиотека: читающий малыш
  • Всадник без головы: главные герои, краткая характеристика
  • 3 стили речи. Стили текста. Жанры текста в русском языке. §2. Языковые признаки научного стиля речи
  • Трубина город в теории опыты осмысления пространства. Город сквозь призму теории. Теории городских режимов

    Трубина город в теории опыты осмысления пространства. Город сквозь призму теории. Теории городских режимов

    В книге рассматриваются классические и современные теории городов - от классической чикагской школы до сложившейся в последнее десятилетие акторно-сетевой теории. Значимые идеи урбанистической теории воспроизводятся с учетом специфики постсоветских городов и тех сложностей, с которыми сталкиваются исследователи при их изучении.

    Книга будет интересна студентам и преподавателям, исследователям и практикам, всем, кого интересует реальность современного города и пути ее постижения.

    ВВЕДЕНИЕ. "Их" и "наши" города: сложности изучения
    Урбанистическая и социальная теория. Объект исследования по месту жительства и в путешествии: немного о российской урбанистике. Задачи и план книги

    ГЛАВА 1. Классические теории города
    Уравнение Георга Зиммеля. Эволюционный витализм Зиммеля. Техники жизни в городе. Бремя культуры. Продуктивность антипатии. Значимость исследовательской оптики. Чикаго как место производства урбанистического знания. Городская экология. Критика чикагской школы. Уроки чикагской школы

    ГЛАВА 2. Неклассические теории города
    Увидеть аквариум: постколониализм и урбанистика. Постколониальные исследования и имперские города. "Неприятная история легко может произойти с ней": феминизм и город. "Город, который американцы любят ненавидеть" и лос-анджелесская школа. Две самые известные школы урбанистов: попытка сопоставления. Урбанистический милленаризм Майка Дэвиса. Марксистский постмодернизм Эда Соджи и Фредерика Джеймисона

    ГЛАВА 3. Город и природа
    Природа как "другое" города. Город как экосистема. Экологический архитектурный проект The High Line. Диалектика природы и города. Город-сад Эбенезера Ховарда. Социальные исследования науки и технологии (SSS, SST). Глобальные взаимозависимости. Трубы и микробы. Акторно-сетевая теория. Материальность города и социальная теория. Пастор и оспа. Официальные лица и легионелла. Природа и политика. "Умный рост". Экологическая устойчивость городов

    ГЛАВА 4. Город и мобильность
    Исследования городского транспорта. Мобильность и политическая мобилизация. "Комплекс мобильностей как сплетения путей, ведущих внутрь и вовне": взгляды Анри Лефевра. Поль Вирильо: скорость и политика. Критика седентаризма. Движение как основа перформативного понимания пространства и познания. "Поворот к мобильностям". Мобильность и глобальный финансовый кризис. Мобильные методы: следить за местами и прогуливаться с информантами?

    ГЛАВА 5. Город как место экономической деятельности
    Становление капитализма в европейских городах: идеи К. Маркса и Ф. Энгельса. Идеи современных марксистов-урбанистов. Изменение экономической роли городов при "позднем" капитализме. Шарон Зукин о символической экономике. Культурная экономика городов. Креативные индустрии и креативный город. Занятость в креативных индустриях Нью-Йорка. Европейский город культуры как бренд. Потребление в городах

    ГЛАВА 6. Город и глобализация
    Кейнсианство. Теории глобализации. История идеи глобализации. Мировые города и глобальные города. Основные теоретики глобализации. Критика теорий глобальных городов. Глобальные города и государственная политика. Макро/микро, локальное/глобальное. Джентрификация в России и Москве. Джентрификация: как "новая аристократия" преобразила кварталы бедноты. Джентрификация как глобальная стратегия. Брендинг городов

    ГЛАВА 7. Городская политика и управление городом
    Элитарные и плюралистские модели. Теория машины городского роста. Теории городских режимов. Институциональные теории. Городское правительство и городское управление. Городская политика и глобализация. Городские социальные движения

    ГЛАВА 8. Социальные и культурные различия в городе
    Чарльз Бут - один из первых исследователей городских различий. Многочисленное разнообразие: Луис Уирт и Аристотель. Послевоенная городская этнография о городских различиях и отношении к ним. Генераторы разнообразия: Джейн Джекобе. Улицы Джейн Джекобе. Город иммигрантов. Социальная сегрегация и поляризация. "Геттоизация" и бедность

    ГЛАВА 9. Город и повседневность
    Город как место и время повседневности. Улицы как места обитания коллектива: Вальтер Беньямин. Эстетическое и повседневное. Повседневность как пространство спонтанности и сопротивления: Анри Лефевр и Мишель де Серто. Музей наизнанку: "призраки" исчезнувшей повседневности посреди повседневности настоящей. Репрезентируемое и нерепрезентируемое в повседневности

    ГЛАВА 10. Город и метафоры
    Пространство как означаемое и означающее. "О, узнаю этот лабиринт!" и чувство пространства как вместилища. Что люди делают с метафорами. Метафоры и риторические основания науки. Базар, джунгли, организм и машина: классические метафоры города в русскоязычной Сети. Базар при метро. Организм города.- хрупкость стабильности. Радиоактивные джунгли и инспекторы- лемуры. Город как машина и город машин. Некоторые итоги

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Будущее городов

    Список основных понятий и терминов

    Общественные дискуссии соответствующего толка в России носят довольно широкий характер: устройство городской жизни – тема, на которую высказываются все, от профессиональных политиков до водителей такси. Часто участники таких дискуссий не подозревают, что «говорят прозой», то есть что обсуждаются проблемы именно теории городов, интегральной дисциплины, включающей в себя самые разнородные составные части – буквально от математического моделирования транспортных потоков до философской антропологии. Книга Трубиной хороша тем, что она дает сравнительно широкому кругу читателей (текст не научно-популярный, но и не слишком сложный) словарь для этого разговора и одновременно примеры того, как этот словарь может быть приложен к российским реалиям. Автор – доктор философских наук и рассматривает город скорее с культурологической/антропологической/философской точки зрения, чем с прагматической. С другой стороны, тот факт, что научные интересы Елены Трубиной далеко не исчерпываются урбанистикой, пусть даже широко понятой, обеспечивает ее взгляду на проблематику городского пространства удивительную панорамность и системность. После отмены выборов мэров в российских городах внятный разговор в медиа о городской политике оказывается, помимо протестных акций, чуть ли не единственным способом как-то на эту политику повлиять. Книга Елены Трубиной дает нам представление о том, на каком языке о соответствующих проблемах следует говорить и думать.

    Базар при метро

    Базар, по Лангеру, это позитивная метафора городского многоцветья и разнообразия. С его точки зрения, «социологи базара» – это те, кто городское разнообразие мыслит прежде всего как многочисленные варианты столкновений множества людей-индивидов, широчайший спектр обмениваемых благ и дифференциацию потребностей. Мне кажется, что это слово, избранное им для наименования одного варианта метафорического осмысления города, наименее удачное. Как я уже сказала, Лангер усматривает истоки «базарной социологии» у Зиммеля, хотя тот нигде, кажется, о базаре в отмеченном смысле не говорит. Более того, непонятно, чем эта метафора (не говоря уж о реальном опыте посещения городского базара) может соответствовать главной характеристике столкновений индивидов в городе – показному равнодушию друг к другу, о котором Зиммель говорит в «Духовной жизни больших городов».

    С другой стороны, если перечесть эту классическую работу в недоуменных поисках именно «базара», то и выразительно описанная «тесная сутолока больших городов», и зафиксированное «одновременное скопление людей и их борьба за покупателя» как-то объясняют ход мысли Лангера. Ему было важно показать значимость продуцируемых культурой образов городов и их важность, сопоставимую с экономической составляющей городской жизни. Поэтому, вероятно, он проигнорировал отчеканенное Зиммелем суждение: «Большой город настоящего времени живет почти исключительно производством для рынка, т.е. для совершенно неизвестных, самим производителем никогда не виденных покупателей».

    С «базаром» и в России дело обстоит достаточно сложно, если оценивать его метафорический потенциал. С одной стороны, это слово исторически нагружено негативными коннотациями, что, в частности, выражается в «сексистской» поговорке «Где баба, там рынок; где две, там базар». Возможно, как раз этой исторической традицией словоупотребления объясняются неудачи прежних попыток власти использовать его в позитивном смысле. К примеру, известна попытка Н.С. Хрущева популяризовать различение между теми, «кто едет на базар», то есть полноценными работниками, и теми, «кто едет с базара», то есть теми, кому пора на покой.

    Тем не менее о базаре как метафоре городского разнообразия речь у нас иногда идет, но чаще всего в качестве реакции на западные тенденции. Так, один Всемирный конгресс Международного союза архитекторов носил название «Базар архитектур», и в своем отчете об участии в нем российский архитектор сетует на то, что отечественный опыт на конгрессе был представлен слабо, хотя некоторые замыслы и проекты российских архитекторов по своему разнообразию и охвату вполне «тянут» на то, чтобы тоже называться «базаром архитектур».

    Пусть базар – синоним многоцветья и разнообразия, но в повседневной реальности западного города есть блошиные и фермерские рынки, а название «базар» закрепилось кое-где за рождественскими ярмарками на центральных площадях. В последнее время так называют бутики и магазинчики, торгующие всякой всячиной, в первом случае играя с экзотическими восточными коннотациями, во втором – оправдывая пестрый ассортимент. У нас же базар скорее ассоциируется с восточной дикостью, приезжими торговцами и «неорганизованной торговлей». Проблематичное единодушие, с каким и простые жители, интеллектуалы, и власти прибегают к так понимаемой метафоре базара, выражается во множестве сетований и суждений. Так, жители одного из пригородов Санкт-Петербурга жалуются журналистам на разгул уличной торговли дешевым ширпотребом, которую ведут «выходцы из южных республик, наверняка находясь на территории Российской Федерации на незаконных основаниях». Авторы жалобы ничтоже сумняшеся сваливают на приезжих участившиеся в пригороде кражи и даже именно их считают причиной «бытового экстремизма» местных жителей. Они прибегают к такому цветистому противопоставлению: «Неоднократные просьбы к администрации Пушкинского района и милиции пресечь незаконную уличную торговлю, которая превращает “город муз” в город-базар и городскую помойку, остались неуслышанными».

    Связь базара и дикости, причем не только «привозной», как в первом примере, но и «родной», связанной с периодом первоначального накопления капитала, а теперь, предполагается, победно превзойденной, эксплуатируют и официальные лица в целях обоснования политики «регулирования» уличной торговли: «Разномастные ларьки и палатки не украшают наши улицы и дворы, и зачем нам превращать город в базар, мы прошли эти дикие 90-е годы. Сегодня Москва – одна из самых динамично развивающихся и красивых столиц мира, и все мы, ее жители, должны делать все возможное для ее дальнейшего процветания».

    Противопоставление успешно преодоленного наследия прошлого и замечательного настоящего – риторический прием, сложившийся в советские времена, многократно опробованный и себя оправдавший. Так, в одной из книг о социалистических городах, выпущенных в 1930-е, читаем: «Старая Москва – такая, как она есть, – неминуемо и очень скоро станет серьезным тормозом в нашем движении вперед. Социализм не втиснешь в старые, негодные, отжившие свой век оболочки».

    Сегодня в отжившие оболочки уличных ларьков не вписывается уже государственный капитализм. «Базар» в высказывании столичного чиновника отсылает к периоду ельцинского президентства, от которого сегодня принято отмежевываться. Период относительной свободы малого бизнеса, часть которого только в «ларьках и палатках» и возможна, уступает сегодня место его нарастающему вытеснению, а степень государственного и муниципального регулирования торговли нарастает настолько, что нуждается для своего оправдания в сильных риторических ходах. «Базарная дикость» подается как проблематичная и эстетически («не украшающая») и социально (препятствующая «динамике» и «процветанию»). Однако если в представлении одних она (по крайней мере, в столице) успешно преодолевается с помощью эффективного менеджмента городского пространства, то, по мнению других, она как раз повсеместно торжествует в результате неправильных реформ: «Вестернизация России приводит к обратным результатам – если считать, что ожидаемым результатом должно было стать превращение homo sovieticus в homo capitalisticus. Вместо цивилизованного западного “рынка” в России образовался “восточный базар”... Таким образом, в расплату за антипатриотическую вестернизацию мы получили истернизацию и архаизацию жизненных реалий».

    В последнем фрагменте игнорируется неизбежность разрыва между замыслами реформаторов и полученными результатами. Нежелательные тенденции морализаторски поданы как «расплата» за корыстно («антипатриотически») задуманные и воплощенные реформы. Негативность итогов репрезентируется темпорально – возврат к вроде бы уже преодоленному далекому прошлому («архаизация») и пространственно – воцарение якобы неорганичных нам социальных реалий («истернизация»). «Базар» как метафора изобилия возможностей и влекущего многоцветья трансформируется в эмблему чужого и чуждого, которое подстерегает всех, кто не заботится «патриотически» о границах своей общности.

    Теории городских режимов

    Интерес к неформальной стороне действий городских властей, к тому, что происходит по ту сторону выступлений мэров и разрезаний красных ленточек, воплотился в дискуссиях по поводу различных типов городских режимов. Понятие городского режима фиксирует неформальные управляющие коалиции, реально принимающие решения и определяющие городскую политику. Вот определение городского режима , данное Кларенсом Стоуном: «Формальные и неформальные соглашения, на основе которых общественные органы и частные интересы действуют вместе для принятия и исполнения решений» . Кстати, свое исследование городской политики Стоун вел опять-таки на примере Атланты (он рассмотрел четыре десятилетия, 1946–1988 годы), и понятие городского режима возникло в ходе его попыток описать неформальное партнерство между городским правительством и бизнес-элитой. Городское правительство озабочено сохранением власти, расширением поддержки со стороны общественности. Бизнес-элита, понятно, думает об увеличении прибыли. Городской режим складывается из конфликта между экономической и политической логиками в рамках правящей коалиции. Когда коалиция становится правящей коалицией? В центре коалиции – члены городского правительства. Но их голосования и принятых ими решений недостаточно: для управления городом обычно нужны куда более значительные ресурсы. Вот почему решающими для коалиции являются ресурсы, находящиеся во владении частных лиц, и сотрудничество их владельцев с властями. Взаимные обязательства формальных и неформальных участников коалиции (чиновников, политиков и заинтересованных лиц) – органическая часть реальных соглашений, посредством которых ведется управление. Так, в Атланте сложился сильный режим, основанный на межрасовой коалиции между белой элитой города и черным средним классом. Стоун подчеркивает, что понятие правящей коалиции указывает на ключевых акторов, осознающих свою ведущую роль и лояльных соглашениям, гарантирующим им их позиции. Но управленческие соглашения выходят за пределы круга «инсайдеров». Какие-то жители города могут знать тех, кто их принимает, и пассивно поддерживать принятые решения. Другие могут и не знать, и не поддерживать, придерживаясь таких общих принципов, как «нет смысла бороться с городским правительством». Третьи могут сознательно быть в оппозиции, а четвертые – прагматически придерживаться взгляда, что поддерживать «лузеров» и «гнать волну» просто неумно. Так что в понятии режима учитываются не только «инсайдеры», но и разная степень приверженности горожан принимаемым решениям, и то, как именно с ними консультируются. Соглашения нечетко зафиксированы, а их понимание акторами может меняться. Это тем более важно, что типы режимов могут различаться даже в одной стране – они могут быть включающими и исключающими, расширяться до пределов агломерации городов либо, напротив, сужаться до центрального района.

    Деннис Джад и Пол Кантор продолжают дифференциацию городских режимов, выделив четыре цикла их развития в США. До 1870-х годов в городах-антрепренерах все было под контролем купеческой элиты. До 1930-х годов, когда бурная индустриализация сопровождалась волнами иммиграции и иммигранты быстро создавали политические организации, бизнес должен был работать с политическими представителями иммигрантов. Это была политика города машин . Период 1930–1970-х годов – время наибольшего государственного вмешательства. В коалиции Нового курса экономическое развитие городов стимулировалось федеральным правительством, и правительство же следило за расширением базы Демократической партии. Когда этнические меньшинства набрали достаточный вес, этот режим уступил место последнему, который на современном цикле развития способствует экономическому росту и политическому включению . В любом случае теория городского режима позволяет исследовать степень участия бизнеса в городской политике и учитывать его мотивацию.

    Будущее городов

    Кого из нас не преследует опыт прогулки по старому центру европейского города с его уличными кафе и скверами, небольшими площадями и необычными магазинами, вкусно пахнущими рынками и духом истории, которым пропитаны здания, кварталы и, кажется, сами обитатели! Помню громкое восклицание девушки из Сан-Франциско, услышанное перед входом в ресторанчик на Монмартре: «Ах, если бы только я могла здесь поселиться! Вся моя жизнь была бы совершенно иной!» Какая ирония! Я имею в виду то немалое число американцев, что могли бы с энтузиазмом произнести эту фразу как раз о Сан-Франциско. И есть, конечно, немалое число русских, украинцев и их собратьев, которые вообще не столь разборчивы: для них удачно поселиться и вписаться просто где-то «там» было бы неплохой жизненной перспективой. Эта связь между жизнью и местом, между лучшей, возможной жизнью и городом, который даст ей возможность состояться, связь между твоей жизнью и твоим будущим городом обостренно переживается каждым. Сидя в долгих пробках, претерпевая шум улицы во время бессонницы, добывая справки в присутственных местах, сталкиваясь со жлобством, свои огорчения мы резонно связываем с городом, в котором живем. Но будем объективны: мегаполис, с его сумасшедшим ритмом, пестрыми обитателями, манящей новизной продуктов и переживаний, ощущением включенности в происходящее, составляет родную для многих из нас среду. Среду, которая создается веками. В одних случаях это происходит таким фантастически удачным образом, что город на века становится магнитом воображения. В других, более нам знакомых, вроде бы удалось создать приемлемую для жизни среду, однако и все новые вызовы подстерегают, и не заходимся мы от восторга при виде возводимого и восстанавливаемого. Будущее нашего города вовлечено и в мечты, и в повседневные резоны: что будет с ценами на жилье, бензин и автомашины, «встанут» ли Москва и другие крупные города, с какими детьми будут играть наши внуки.

    Мы вряд ли сможем эффективно повлиять на то, как повернется дело. Понимание это сильно отличает наших современников: они часто лишены общей для энтузиастов проекта модерности уверенности в возможности рационального планирования и регулирования совместной жизни людей – в противопоставлении тому, как она налаживается «стихийно». В ХХ веке практически повсеместно были воплощены идеи модернистского планирования городов, и результаты этого воплощения особенно выразительны на постсоветском пространстве, где до сих пор царит бетонная монотонность спальных районов.

    Будущее городов давно составляет предмет увлеченных спекуляций. Начиная с описания Платоном в «Государстве» идеального города-государства прогрессивные реформаторы и визионеры Фредерик Стаут, Ричард Легейтс, Фредерик Ло Олмстед, Эбенезер Ховард, Патрик Геддес, Ле Корбюзье, Николай Милютин и даже принц Чарльз пытались сформулировать теоретические основы рационального городского планирования.

    Потребовались десятилетия экспериментов с социальным жильем, новой архитектурой и так далее, чтобы стал очевиден чрезмерный радикализм модернистской планировочной традиции. Корбюзье, который уличные кафе считал грибком, разъедающим тротуары Парижа, теперь попал в немилость. Я хочу подчеркнуть, что именно связь между социальным реформаторством и планированием сегодня сходит на нет. Период эффективной социальной политики центральных и городских правительств закончился. Закончилось, по-видимому, и время, когда архитектура использовалась для стабилизации социальных отношений. Бесчисленные школы, больницы и жилые кварталы, возведенные повсеместно в Европе и Америке в первые десятилетия после Второй мировой войны, хоть и подверглись впоследствии критике, должны быть поняты как выполнявшие очень важную социальную функцию – сообщать человеку чувство принадлежности к кругу равных себе.

    Человек мог жить в «спальном» районе вместе с десятками тысяч себе подобных, тесниться на тридцати метрах с родителями, и ближайшее будущее его не то чтобы радовало, но у него, как и у многих, все же было ощущение включенности в происходящее.

    Сегодня, когда кризис социальной политики приводит к резкой поляризации городов (и в городах), проживание в некоторых районах и городках становится стигмой. «Депрессивные» города у нас, этнические пригороды европейских и американских столиц похожи в том, что их обитатели знают друг о друге много не делающего чести, стыдятся того, кто они сами и где вынуждены жить, лишены достойных способов самоуважения и уважения со стороны других и вместе свидетельствуют о том, что современные общества не знают, что делать с большими группами «невписавшихся» людей. Однако размах городской бедности в Америке шире, чем в Европе, и комментаторы правы, объясняя это своеобразным характером политической системы, которая, предоставив проблемные зоны и целые города самим себе после волнений 1960-х годов, сориентирована на интересы белого и состоятельного большинства. Ждет ли Россию подобное будущее? Станет ли мир в целом «планетой трущоб», как явствует из прогноза Майка Дэвиса, который именно так назвал свою последнюю книгу?

    Сколько восторгов и надежд было высказано в предшествующие несколько десятилетий в связи с успехом информационных технологий! Экономическая и культурная жизнь виделась освобожденной от нужды в пространственной близости и концентрации. Горожане, предсказывал, к примеру, Элвин Тоффлер в 1980-е годы, смогут переехать за город, в «электронный коттедж», связанный со всем миром совершенными коммуникационными сетями. Высококвалифицированный профессионал, будь это архитектор или финансовый аналитик, переводчик или страховой агент, продавец или программист, то есть обладатели тех профессий, работа которых связана, условно говоря, с обработкой информации, работая не снимая пижамы в пригородном доме, виделись энтузиастам этого сценария избавленными от стрессов офисной работы и городской скученности. Контакты «лицом к лицу» понимались как уступающие по значимости членству индивида в социальных сетях и многочисленным разновидностям виртуального опыта. «Глобальная деревня» Маклюэна тоже была выражением убеждения, что традиционные города исчезнут. Поль Вирильо заявил, что отношения по месту жительства исчезнут в новом технологическом пространстве-времени, где и будет происходить все самое главное. Однако пристальный взгляд на развитие глобальных городов, на экономические социальные сети убеждает в обратном: информационные технологии особенно активно используются для усиления центрального положения лидирующих экономических «узлов». Работа в команде или поблизости друг от друга гарантирует доверие (или его подобие), без которого невозможно представить современную экономическую социальность, так что именно ради контактов «лицом к лицу» люди переезжают в столицы и едут в командировки. С другой стороны, реальность «информационного города» показывает, что соединение развития городов и информационной революции принесло очевидные выгоды прежде всего капиталу. «Кибербустеризм», под обаяние которого мы часто попадаем, скрывает крайнюю неравномерность распределения преимуществ информационной революции. Городские власти на интернет-порталах, конечно, предлагают задавать вопросы и даже вносить предложения, но очевидность использования IT-благ в интересах городских «машин роста» бесспорна.

    Серьезные изменения, которые претерпевают сегодня города, только набирают скорость. Подытожим ключевые тенденции, которые эти изменения вызывают (и над которыми специалисты по городам продолжают размышлять).

    1. Глобализация . От города как достаточно автономного образования через город как компонент национального государства к сети городов, существенно отличающихся по включенности в мировую экономику и по «свободе» от национально-государственных ограничений, – таков главный вектор перемен. Он предполагает осмысление городов на пересечении всемирного, национального и местного масштабов и в контексте роста неравенства между «глобально успешными» городами и всеми остальными.

    2. Деиндустриализация и постиндустриализация (постфордизм) . Город, который был организован вокруг нужд промышленности и восстановления рабочей силы фабрик и заводов, уступает место городу торговых центров, разнообразного сервиса, скоростных дорог, «сообществ за воротами» и других новых вариантов организации жилищ. Большой объем промышленного производства – в соответствии с идеологией «аутсорсинга» – перемещается в страны Юго-Восточной Азии и Латинской Америки, но и возникающие там мегагорода далеки от описанных традиционной теорией промышленных городов.

    3. Динамика концентрации и рассредоточения . «Центральность» крупных городов делает их местами повышенной экономической активности, привлекательными для проживания местами, зонами повышенной креативности и плотных социальных связей. Другие крупные города в то же время развиваются по пути «полицентричности» и рассредоточения предприятий, сервиса, жилых районов. Потоки людей, каждый день устремляющихся на работу и домой, – главное следствие пространственного рассредоточения городов, их «расползания» все дальше и дальше в пригороды. Сотни миль, которые работники всего мира наматывают по транспортным коридорам между провинциями и штатами, делают современные городские образования очень непохожими на описанные ранними урбанистами. Экономические, технологические, экологические, социальные, эмоциональные проблемы, связанные с исчезновением во многих регионах традиционной городской моноцентричности, только начали описываться урбанистами.

    4. Неолиберализация социальной политики . Усиление соревнования между городами в рамках глобальной экономики вызывает переориентацию политики городских правительств. Происходит переход от города, озабоченного социальным воспроизводством жителей, к городу-предпринимателю. Прежний объем вложений в социальную политику не может себе позволить ни одно городское правительство. Результат – нарастание социального напряжения, фрагментации, поляризации.

    5. Рост моральной двусмысленности . Умножение связей горожан с тем и теми, что и кто выходит далеко за пределы их города, ставит под вопрос понимание города как места жизни коллектива. Вынужденный переход многих людей от долговременной занятости к кратковременной лишает их способности развивать чувство солидарности с ближними. Либеральные идеи толерантности сосуществуют с враждебностью, страхом, недовольством, которые многие «хронически» испытывают в городах. В то же время «нормативное» измерение городского существования, то есть идеи справедливости, «хорошей жизни», солидарности, почти некому представлять и исследовать.

    6. Экологические проблемы . Загрязнение атмосферы и глобальное потепление приковывают внимание к «экологическому отпечатку» крупных городов. Остановить негативные процессы можно, только если пересмотреть способы осуществления городской жизнедеятельности, прежде всего энергоснабжения. С другой стороны, сегодня очевидна уязвимость городов перед лицом природных катаклизмов, так что необходимо комплексное обсуждение глобального изменения климата и процессов урбанизации.

    Трубина Е.Г. Город в теории: опыты осмысления пространства. М.: Новое литературное обозрение, 2010

    От редакции. Исследования по урбанистике – одна из самых продуктивных тенденций в гуманитарных науках наших дней: социология и эстетика, экология и география, логистика и экономика сходятся в одной точке «современного города». Социальное планирование осуществляется сначала в большом городе, но как выясняется, в наши дни социальная мобильность сближает нормы жизни в разных городах и регионах. О том, как урбанистика влияет и на практическое планирование общественной жизни, и на общую культурную атмосферу больших городов, «Русский Журнал» беседует с Еленой Трубиной , автором книги «Город в теории» (М.: НЛО, 2011), участником многих российских и международных исследовательских и образовательных программ.

    Русский журнал: В книге «Город в теории» Вы пишете о том, сколь трудно разделить в изучении города действительное производство социальных отношений и нашу «систему координат», в которой мы описываем город. Кроме того, судьей результатов урбанистики во многих теориях представляется некий «приезжий», то есть идеальный субъект наблюдения, который при этом исключен из канонических социальных отношений, и порождает их в своем воображении. Но могут ли современные «сетевые» теории социального взаимодействия (Б. Латур) решить эти проблемы? То есть могут ли они представить современного горожанина гражданином, участвующим в создании современной политики городского взаимодействия?

    Елена Трубина: «Приезжий», по-моему, – фигура столь же идеальная, сколь и реальная: вспомним, как обостряется наше восприятие мест, лиц, улиц, устройства присутственных мест, публичного пространства, когда мы уезжаем из дому и когда нам нужно, пусть временно, вписаться в иные городские пространства. Всякий наблюдатель городской жизни – с большой вероятностью, горожанин, несущий тот или иной город в себе и сквозь призму не до конца отрефлектированного конкретного городского опыта вглядывающийся в те или иные стороны реальности. Урбанист-профессионал как городской обитатель – не всегда понятно, как именно сосуществуют эти векторы идентичности: будучи включенным во многие городские практики и впитав калейдоскоп впечатлений, навыков, знаний, воспоминаний по мере «просто жизни», современный профессиональный «писатель о городе», по-моему, обостренно переживает, что далеко не всегда может быть положено на бумагу и вылиться в слова и понятия.

    С другой стороны, работающие в этом большом и разнообразном поле авторы порой мучительно переживают дискурсивный вес расхожих тропов, метафор и нарративов. И мизантропическое нагнетание негативности и игривое воспевание витальности по отдельности не ухватывают всей сложности городского функционирования.

    «Сетевые» теории – разумеется, не панацея, и одни они уж точно никого из нас гражданами не сделают и даже не представят, их преимущество в другом: они серьезно относятся к множественности, в том числе вариантов самоопределения и действия. Латур продолжает традицию осмысления множественности, заданную Ханной Арендт, Эмманюэлем Левинасом, Жаком Деррида, Жаком Лаканом, Мишелем Фуко и Аленом Бадью. Давний уже, хотя, возможно, чересчур эзотеричный разговор о множественности как главном способе быть , говорим ли мы о тексте или о субъекте, лишь кристаллизуется в рассуждениях Латура о действующем, которого заставляет действовать множество других.

    Другое дело, что Латур отказывается включаться в популярный сегодня дискурс об анонимных социальных и политических силах, в руках которых люди – бессловесные игрушки, ему важно, что сами люди говорят о том, что и кто их побудил к тому или иному действию. Разбирая в одной книге наши возможные профессиональные реакции на признание паломника, что его в этот монастырь привела Матерь Божия, он предлагает задуматься о том, что понятия, к которым мы привычно прибегаем в поисках истинных мотивов и хороших объяснений («глобальные силы», «социальные роли», «страсти») – отнюдь не лучше ссылки верующего на голос, звучащий в его голове.

    Я вспомнила об этом, вначале с трудом проложив себе на прошлой неделе путь в университет через обвившую несколько кварталов длинную очередь желающих припасть к греческой святыне («Поясу Пресвятой Богородицы»), а потом услышав сердитые реплики коллег и домашних в адрес «ненормальных» либо «несчастных». Латур как раз говорит о том, что ученые подменяют иллюзией объективности и научности собственные конформизм и инерцию, пропуская мимо ушей чересчур для них странные объяснения и фиксируя только те, что совпадают с их собственным словарем.

    Мне Латур импонирует тем, что призывает всерьез продумать главную идею современного социального знания: инстанции, над которыми у нас нет контроля, побуждают нас к действиям, но делают это не односторонне и не предсказуемо, так как включают нас во множественные миры и снабжают каждого основаниями для складывания специфической персональной метафизики. Сеть действующих и действий, в которую включен Господь Бог, вполне может быть помыслена в соответствии с логикой акторно-сетевой теории. Так что понять любое действие можно, с одной стороны, извне, а с другой стороны, смирившись с принципиальной множественностью его возможных интерпретаций.

    Это нечто внешнее по отношению к нам, точнее то, что находится между нами Латур интересно называет «плазмой» – досоциальной и неотформатированной – и поясняет ее масштаб с помощью очень «городского» примера: на условной карте Лондона то, что может быть описано как «социальное», составляет лишь подземку, все остальное – люди и здания, климат и животные – не измеренная, не охваченная, не мобилизованная «плазма», что-то, что – между нами, не будучи при этом, повторю, бессознательными желаниями или социальными силами. Мне интересно в этом, как город, как реальный «агент» и как мысленный объект, может использоваться для оспаривания тотальности социального .

    РЖ: Разговоры о «кризисе мультикультурализма» почему-то идут в обход города, в котором вполне реализуется мультикультурное взаимодействие. Получается, что городской мультикультурализм не выходит на национальный уровень. Что это означает: что национальное государство становится деревней глобального мира, неспособной решить те проблемы, которые решает городская среда? Или город отрывается от национального государства, и становится самостоятельным организмом?

    Е.Т.: Если вы имеете в виду громкие высказывания ряда европейских лидеров, то это, по-моему, разговоры о кризисе мультикультурализма как части правительственной риторики и направления государственной политики. Эти высказывания вряд ли обесценивают реальные возможности сосуществования носителей самых разных культур, которые предоставляют города. Почти в каждой стране «мультикультурализм» оказался вплетенным в сложный риторический узел: к примеру, в Англии он был призван символизировать социальное «включение», нейтрализовать остроту классовых делений и стать эмблемой муниципального «анти-расизма». Свободный рынок и социальное включение означали мобилизацию идеологии «разнообразия» для замены классовой политики. При этом культуры, из которых такой «мультикультурализм по приказу», создавался, мыслились эссенциалистски: как монолитные реифицированные замкнутые образования.

    Тут особенно важны два обстоятельства: официальный характер мультикультуралистской риторики и то, что во множества объединялись культурные монолиты. Не хватало внимания к конкретным процессам и, если угодно, такта в продвижении такого дискурса, что большие сегменты населения в отношении мульткультурализма настроило крайне отрицательно (понятно, что этот антагонизм по отношению к официальной политике усилился после террористических актов). Так что если мы, читая результаты недавнего (2010 г.) опроса, видим там, что большая часть британского населения считает мультикультурный эксперимент провалившимся, что 52% британцев считает, что нация глубоко разделена в религиозном отношении, то важно видеть в этих тревожных цифрах прежде всего неудачу политики новых лейбористов. Мультикультурализм как, так сказать, нормативный горизонт – тоже не без проблем, ибо, позиционируя расизм как абсолютное зло и настаивая на триумфе толерантности, он ничем кроме отчуждения со стороны «разнообразно лишенных» людей не оборачивается. Реальная городская «мультикультура», а не мультикультурализм, должна быть в фокусе анализа. В том же Лондоне начали говорить о «сверх-разнообразии» – да и какие еще термины способны описать то, что школьники города говорят на трехстах с лишком языках и то, что четверть всех детей рождается от приехавших в страну матерей…

    РЖ: Время от времени в урбанистике возникали утопии, что город может решить все проблемы, от медицинских до социальных. Вы исследуете «материальность города» и работу «социальной власти» в нем. Насколько эти утопии действительно способствуют развитию городской инфраструктуры, а насколько, напротив, вносят дополнительные конфликты в жизнь современного города?

    Е.Т.: Впечатляющие образцы жанра утопии, действительно, представляют собой достаточно детальные описания именно городского устройства. «Сияющий город» Ле Корбюзье, «Бродакр Сити» Фрэнка Ллойда Райта, «Аркология» Паоло Солери - визуальные дизайнерские фантазии на тему оптимальной городской жизни, возможной, считали эти авторы, с эффективным использованием новых технологий. Ирония в том, что если для Райта воплощением победы техники были автомобили, то Солери, продумывая свои высотные гиперструктуры на солнечных батареях, озабочен уже тем, как людей повыше от выхлопных газов разместить. Мы можем добавить, что увлеченность новейшими гаджетами – политика или подростка – может совмещаться с полной их индифферентностью к истинным политическим задачам. Поэтому технократические урбанистические утопии, конечно, полезны, они будоражат мысль и будят творчество, но сейчас важнее политически информированные утопии. Они создают контекст для разговора об альтернативах, побуждают к экспериментированию и сопротивлению какому-то одному, гегемоническому видению будущего.

    Я не уверена, можно ли считать утопией требование «права на город», сформулированное Анри Лефевром, но его мысли кажутся мне самыми важными сегодня. Перспективы выживания и жизнеспособности, о которых я упомянула, тесно связаны с тем, удастся ли обитателям городов отстоять свои права на них, идет ли речь о решении о строительстве экологически небеспроблемного завода или возведении сто двадцать четвертого торгового центра. Сформулировав понятие «право на город» в конце 1960-х, когда Европу лихорадило (что побуждает к параллелям с сегодняшним днем), французский неомарксист Анри Лефевр думал о том, как возможно осуществление гражданства индивида не только в масштабе государства, но и в масштабе города. Лефевр имел в виду не только право на жилье, работу и образование, но, в более широком смысле, право принадлежать городу, обитать в нем и его изменять.

    Протекающий сейчас кризис (который обеспечивает марксистам неизменную популярность) делает острые рассуждения Лефевра очень насущными. Каким образом имеет право на город человек, который давно потерял работу и который, соответственно, вытесняется за городские пределы жесткой экономической логикой городской жизни? Почему городские улицы и площади давно и надежно «зачищены» от бездомных людей и других подозрительных элементов? Почему антиглобалисты и другие сторонники неортодоксальных взглядов часто не получают разрешения на выступления на городских улицах? Понятие Лефевра и то, как его развивают марксистские географы и урбанисты, возвращают к раздумьям над теми же вопросами. Они напоминают, что господствующий в обществе порядок защищает интересы тех, кто владеет частной собственностью и кто боится выплесков общественного недовольства на улицы. Но как можно бросить вызов существующему социальному порядку, если не сделать это публично и в составе той или иной группы?

    Так, в США активная и видимая на городских улицах борьба за гражданские права в 1960-е годы привела к изменению федерального законодательства. По словам американского марксистского географа Дона Митчелла, демократия требует публичной видимости, а публичная видимость требует материального публичного места. Так что при всем происходящем сегодня перенесении стержня политических обсуждений в пространство онлайн, классики современной урбанистики напоминают о значимости материальности для публичного волеизъявления . Это побуждает нас смотреть на свои города сквозь призму идей, которые возникли давным-давно, задумываясь о том, насколько давно на этой площади давно прошел настоящий митинг или когда мы сами голосовали, надеясь, что наш голос участвует в дебатах об общественном благе.

    В названной работе «Право на город» (1968) Лефевр справедливо связывает утопию с экспериментами, говоря, что ее «на местах» надо проверять и быть готовыми к сюрпризам. К примеру, что составляет успешное место? Какие критерии здесь работают? Сам Лефевр оперировал довольно неожиданным критерием: возможностью счастья, которую «успешные» места должны открывать. Мне такая урбанистика дорога тем, что встряхивает восприятие, напоминает о том, что как бы активно не велась сегодня узурпация дискурсивных и материальных ресурсов, нас никто не лишает возможности начать думать по-другому.

    РЖ: Долгое время считалось, что город вырабатывает цивильные нормы, от внешнего вида до образования, потом стало считаться, что город создаёт нормы мобильности, и цивильные нормы – только средство для усиления мобильности. Что создаёт современный город: нормы, мобильность или синтез того и другого?

    Е.Т.: Стоит задуматься, скольких людей город, если позволительно здесь это одушевление, «обтесал» и сделал. Цивильность и мобильность давно увязаны. Но, цивилизуя все новых горожан и обрекая их, через соревнование с себе подобными, на личный рост, город долгое время выполнял очень важную функцию – воспитание гражданской, «цивильной» культуры в своих обитателях. Художники, философы и урбанисты редко бывают единодушны: но сколько усилий потрачено ими всеми на демонстрацию значимости общественных, публичных мест! Такие места – одновременно и собственно место, и зрелище, и место встречи разных людей, вот почему они открывают доступ к душе города. От описанных Хабермасом кофеен до воспетой Джейн Джейкобс Хадсон-стрит, от Невского Гоголя, Достоевского и Маршала Бермана до Александерплац Деблина и Фасбиндера, в них можно было чувствовать одновременно, по словам Шарон Зукин, «цивильность, безопасность, такт и доверие».

    Публичные места, в которых у горожанина есть шанс встретиться с незнакомцами, места, которые принадлежат людям вне связи с их классом, полом, этносом, сексуальной ориентацией – потому и полагались самыми значимыми, что снабжали людей повседневной социальной уверенностью , проистекавшей от тех индивидов и сообществ, у которых было право на пользование ими. Повседневная городская жизнь, которая, кстати, без рынков и базарчиков, лавочек и кафе не представима - это часть общей (и общественной, то есть публичной) городской культуры. Принципы урбанистического анализа сегодня резонно воплощаются в противопоставлении крупных торговых центров и прочих мест, где уютно только привилегированным людям, обычной городской повседневности (включающей практики выживания, разговоры по пустякам со знакомыми в «своих» местах: все те пустяки, что примиряют тебя с жизнью по месту жительства). Общественные места исчезают – а они исчезают повсеместно под напором джентрификации – а с ними исчезает и значимая возможность включиться в общественную жизнь, гражданскую и коммерческую. Цивильность городской жизни сегодня поэтому уходит на второй план, но и мобильность (социальная) заморожена…

    РЖ: Город, как Вы показываете, перестаёт быть сердцевиной экономики страны, и начинает вырабатывать собственные потоки циркуляции капитала, уже не оглядываясь на страну. Нет ли в этом возврата к средневековому городу-государству, в котором тоже строго увязано движение финансового, человеческого и культурного капитала вне зависимости от внешних связей? Или это выработка просто новой экономики, и город просто идёт в авангарде глобальных процессов?

    Е.Т.: Средневековые города состояли, как мы помним в разнообразных союзах, из которых самым знаменитым был Ганзейский. Так что можно провести, конечно, поверхностную параллель между ранней глобализацией (начало которой некоторые исследователи усматривают, например, в эпохе великих географических открытий) и глобализацией разворачивающейся сегодня: тогда еще не было сложившихся современных национальных государств, а сегодня их роль меняется.

    Хотя, после десятилетия разговоров об исчезающем – под напором транснациональных корпораций и сжимания пространства и времени – государстве, последние работы по теме (Нила Бреннера, Джейми Пека и других) рисуют государство как самого активного участника процессов глобализации, не только не оттесненного ею на второй план, но и успешно переизобретшего себя. Есть нации-города-государства (Сингапур), но есть и разнообразные примеры сверх-централизации, в ходе которой город свое участие в глобальных процессах обеспечивает крайне несправедливым выкачиванием ресурсов из других городов и территорий, что возможно, понятно, за счет очень сложных для анализа слияний городских и государственных (федеральных) интересов. Мне кажется, самыми значимыми тенденциями сосуществования городов в ходе глобализации является, во-первых, стремительный рост городов в некоторых регионах мира, а во-вторых, нарастание неравномерности их развития, как внутри «своих» стран, так и вне их. Города часто «сдаются» на откуп происходящему своими правительствами – столь велики и масштабны сегодняшние вызовы.

    РЖ: Нормы управления городом, выработанные Джекобс и другими рассматриваемыми Вами в Вашей книге теоретиками, подразумевают поощрение локальной инициативы. Но мы видим, что сейчас во многих странах эта инициатива поощряется не столько на уровне городских властей, сколько на уровне либо отдельных районов, либо отдельных регионов страны. С чем это связано, с тем, что город ещё не дорос до этих идей, или с тем, что политика нынешних государств не считается с городом как организмом?

    Е.Т.: Термин «локальные инициативы» сегодня теряет былую очевидность вместе с утратой «местами» своих отчетливых очертаний. Места к тому же по-новому связаны друг с другом – в регионе, стране, мире. Если какие-то местные инициативы в прошлом были связаны с памятью мест и опирались на долгое время складывающиеся традиции, то сегодня я совсем не уверена, что локальные инициативы обязательно «органически» вырастают, ведь они нередко являются результатом расчета и трезвой оценки ситуации.

    К примеру, в пору, когда повсеместно государство «спускает» «вниз» городам те задачи, выполнение которых ему не сулит ни престижа, ни прибыли, разнообразные «игроки» (политические либо культурные) ищут возможность включиться в глобальные процессы, нейтрализуя то часто негативное воздействие, которое оказывают «на местах» центральные интересы и те, кто их представляет. Это очень заметно, например, в организации различных событий – фестивалей, ярмарок, выставок, биеннале. С одной стороны, есть то, что принято называть глобальным трендом – попытки с помощью культурных индустрий сделать города более заметными на глобальной карте.

    С другой стороны, есть сложное соотношение сил и политических интересов внутри страны. С третьей же стороны, есть интересы на местах, у которых появляется шанс реализоваться только, если их выразители аккуратно примут в расчет первое и второе; примут в расчет, но не растворятся в глобальных и национальных приоритетах (и не уступят свои интересы в «торге» с теми, кто говорит с ними от имени глобального и национального). Организация Первой Уральской Индустриальной Биеннале в Екатеринбурге в 2010 году под патронажем Екатеринбургского филиала Центра современного искусства, проведение Книжной ярмарки в Перми в 2011 году по инициативе независимого магазина интеллектуальной книги «Пиотровский» (я говорю о событиях, в которых сама приняла участие) показывают, как равно важны и навыки торга и компромисса, и принципиальность.

    РЖ: Рассматривая разные метафоры города в науке о культуре, Вы подобрали для российского города одну из метафор – «базар», наравне с метафорой «джунгли», говорящей о дикости российских городов. Действительно, стихийная торговля и непродуманность инфраструктуры отличает российские города от европейских. А в свете каких метафор Вы бы хотели увидеть будущее наших городов?

    Е.Т.: «Дикость» - это последнее слово, которое мне самой приходит в голову в Красноярске, Иркутске или Екатеринбурге, а стихийная торговля (там, где она еще осталась) многое позволяет понять в происходящем. «Базар» - это старая метафора города, использовавшаяся с разными целями. Я «базар» вместе с «машиной» и «организмом» использовала как призму, позволяющую что-то увидеть в современных российских разговорах о городах. Говоря о написанном мной на этот счет, мне показалось любопытным, что эта метафора используется, с одной стороны, интеллектуалами для обсуждения разных отношений, в которых Россия не дотягивает до стандартов западной цивилизованности. С другой стороны, она используется политиками, которые под предлогом борьбы с базарной городской экономикой, которую для них воплощают ларьки и рынки у метро, уничтожают мелкий бизнес, убирая помехи для бизнеса крупного – бизнеса больших масштабов и торговых площадей. В том и другом случае идет дискурсивная игра с негативными коннотациями восточного, неорганизованного, что слово «базар» включает, но этим отнюдь не исчерпывается.

    Что же касается метафор для будущего городов, мне кажется органические метафоры «выживания» и близкие им по смыслу «живучесть» и «жизнеспособность» будут самыми востребованными по мере того, как, с непредсказуемым пока исходом, мировая экономика будет выходить из кризиса.

    Вышедшая только что в издательстве «Новое литературное обозрение» книга Елены Трубиной «Город в теории» скорее учебник, чем собственно исследование. В книге действительно, как и обещает нам аннотация, «рассматриваются классические и современные теории городов – от классической чикагской школы до сложившейся в последнее десятилетие акторно-сетевой теории». В этом, собственно говоря, основной ее интерес. Общественные дискуссии соответствующего толка в России носят довольно широкий характер: устройство городской жизни – тема, на которую высказываются все, от профессиональных политиков до водителей такси. Часто участники таких дискуссий не подозревают, что «говорят прозой», то есть что обсуждаются проблемы именно теории городов, интегральной дисциплины, включающей в себя самые разнородные составные части – буквально от математического моделирования транспортных потоков до философской антропологии. Книга Трубиной хороша тем, что она дает сравнительно широкому кругу читателей (текст не научно-популярный, но и не слишком сложный) словарь для этого разговора и одновременно примеры того, как этот словарь может быть приложен к российским реалиям. Автор – доктор философских наук и рассматривает город скорее с культурологической/антропологической/философской точки зрения, чем с прагматической. С другой стороны, тот факт, что научные интересы Елены Трубиной далеко не исчерпываются урбанистикой, пусть даже широко понятой, обеспечивает ее взгляду на проблематику городского пространства удивительную панорамность и системность. После отмены выборов мэров в российских городах внятный разговор в медиа о городской политике оказывается, помимо протестных акций, чуть ли не единственным способом как-то на эту политику повлиять. Книга Елены Трубиной дает нам представление о том, на каком языке о соответствующих проблемах следует говорить и думать.

    Базар при метро

    Базар, по Лангеру, это позитивная метафора городского многоцветья и разнообразия. С его точки зрения, «социологи базара» – это те, кто городское разнообразие мыслит прежде всего как многочисленные варианты столкновений множества людей-индивидов, широчайший спектр обмениваемых благ и дифференциацию потребностей. Мне кажется, что это слово, избранное им для наименования одного варианта метафорического осмысления города, наименее удачное. Как я уже сказала, Лангер усматривает истоки «базарной социологии» у Зиммеля, хотя тот нигде, кажется, о базаре в отмеченном смысле не говорит. Более того, непонятно, чем эта метафора (не говоря уж о реальном опыте посещения городского базара) может соответствовать главной характеристике столкновений индивидов в городе – показному равнодушию друг к другу, о котором Зиммель говорит в «Духовной жизни больших городов».

    С другой стороны, если перечесть эту классическую работу в недоуменных поисках именно «базара», то и выразительно описанная «тесная сутолока больших городов», и зафиксированное «одновременное скопление людей и их борьба за покупателя» как-то объясняют ход мысли Лангера. Ему было важно показать значимость продуцируемых культурой образов городов и их важность, сопоставимую с экономической составляющей городской жизни. Поэтому, вероятно, он проигнорировал отчеканенное Зиммелем суждение: «Большой город настоящего времени живет почти исключительно производством для рынка, т.е. для совершенно неизвестных, самим производителем никогда не виденных покупателей».

    С «базаром» и в России дело обстоит достаточно сложно, если оценивать его метафорический потенциал. С одной стороны, это слово исторически нагружено негативными коннотациями, что, в частности, выражается в «сексистской» поговорке «Где баба, там рынок; где две, там базар». Возможно, как раз этой исторической традицией словоупотребления объясняются неудачи прежних попыток власти использовать его в позитивном смысле. К примеру, известна попытка Н.С. Хрущева популяризовать различение между теми, «кто едет на базар», то есть полноценными работниками, и теми, «кто едет с базара», то есть теми, кому пора на покой.

    Тем не менее о базаре как метафоре городского разнообразия речь у нас иногда идет, но чаще всего в качестве реакции на западные тенденции. Так, один Всемирный конгресс Международного союза архитекторов носил название «Базар архитектур», и в своем отчете об участии в нем российский архитектор сетует на то, что отечественный опыт на конгрессе был представлен слабо, хотя некоторые замыслы и проекты российских архитекторов по своему разнообразию и охвату вполне «тянут» на то, чтобы тоже называться «базаром архитектур».

    Пусть базар – синоним многоцветья и разнообразия, но в повседневной реальности западного города есть блошиные и фермерские рынки, а название «базар» закрепилось кое-где за рождественскими ярмарками на центральных площадях. В последнее время так называют бутики и магазинчики, торгующие всякой всячиной, в первом случае играя с экзотическими восточными коннотациями, во втором – оправдывая пестрый ассортимент. У нас же базар скорее ассоциируется с восточной дикостью, приезжими торговцами и «неорганизованной торговлей». Проблематичное единодушие, с каким и простые жители, интеллектуалы, и власти прибегают к так понимаемой метафоре базара, выражается во множестве сетований и суждений. Так, жители одного из пригородов Санкт-Петербурга жалуются журналистам на разгул уличной торговли дешевым ширпотребом, которую ведут «выходцы из южных республик, наверняка находясь на территории Российской Федерации на незаконных основаниях». Авторы жалобы ничтоже сумняшеся сваливают на приезжих участившиеся в пригороде кражи и даже именно их считают причиной «бытового экстремизма» местных жителей. Они прибегают к такому цветистому противопоставлению: «Неоднократные просьбы к администрации Пушкинского района и милиции пресечь незаконную уличную торговлю, которая превращает “город муз” в город-базар и городскую помойку, остались неуслышанными».

    Связь базара и дикости, причем не только «привозной», как в первом примере, но и «родной», связанной с периодом первоначального накопления капитала, а теперь, предполагается, победно превзойденной, эксплуатируют и официальные лица в целях обоснования политики «регулирования» уличной торговли: «Разномастные ларьки и палатки не украшают наши улицы и дворы, и зачем нам превращать город в базар, мы прошли эти дикие 90-е годы. Сегодня Москва – одна из самых динамично развивающихся и красивых столиц мира, и все мы, ее жители, должны делать все возможное для ее дальнейшего процветания».

    Противопоставление успешно преодоленного наследия прошлого и замечательного настоящего – риторический прием, сложившийся в советские времена, многократно опробованный и себя оправдавший. Так, в одной из книг о социалистических городах, выпущенных в 1930-е, читаем: «Старая Москва – такая, как она есть, – неминуемо и очень скоро станет серьезным тормозом в нашем движении вперед. Социализм не втиснешь в старые, негодные, отжившие свой век оболочки».

    Сегодня в отжившие оболочки уличных ларьков не вписывается уже государственный капитализм. «Базар» в высказывании столичного чиновника отсылает к периоду ельцинского президентства, от которого сегодня принято отмежевываться. Период относительной свободы малого бизнеса, часть которого только в «ларьках и палатках» и возможна, уступает сегодня место его нарастающему вытеснению, а степень государственного и муниципального регулирования торговли нарастает настолько, что нуждается для своего оправдания в сильных риторических ходах. «Базарная дикость» подается как проблематичная и эстетически («не украшающая») и социально (препятствующая «динамике» и «процветанию»). Однако если в представлении одних она (по крайней мере, в столице) успешно преодолевается с помощью эффективного менеджмента городского пространства, то, по мнению других, она как раз повсеместно торжествует в результате неправильных реформ: «Вестернизация России приводит к обратным результатам – если считать, что ожидаемым результатом должно было стать превращение homo sovieticus в homo capitalisticus. Вместо цивилизованного западного “рынка” в России образовался “восточный базар”... Таким образом, в расплату за антипатриотическую вестернизацию мы получили истернизацию и архаизацию жизненных реалий».

    В последнем фрагменте игнорируется неизбежность разрыва между замыслами реформаторов и полученными результатами. Нежелательные тенденции морализаторски поданы как «расплата» за корыстно («антипатриотически») задуманные и воплощенные реформы. Негативность итогов репрезентируется темпорально – возврат к вроде бы уже преодоленному далекому прошлому («архаизация») и пространственно – воцарение якобы неорганичных нам социальных реалий («истернизация»). «Базар» как метафора изобилия возможностей и влекущего многоцветья трансформируется в эмблему чужого и чуждого, которое подстерегает всех, кто не заботится «патриотически» о границах своей общности.